Александр Ярошук: «Меня бесполезно ломать – я не изменю своим принципам и ценностям»
16 ноября исполнилось 75 лет председателю Беларуского конгресса демократических профсоюзов, вице-президенту Международной конфедерации профсоюзов, члену Административного совета Международной организации труда (МОТ) Александру Ярошуку. «Салiдарнасць» поговорила с лидером БКДП о бунтарстве, неожиданных виражах судьбы и уроке на всю оставшуюся жизнь.

Александр Ярошук хорошо помнит день 19 апреля 2022 года, маски на лицах людей, ворвавшихся в профсоюзный офис, свое разбитое лицо и наручники. Дальше были тюремные круги ада, желтая бирка политзаключенного и свобода, случившаяся только через три с половиной года. При этом власть выслала его из страны, лишив паспорта и заработанной пенсии.
Сегодня лидер БКДП живет в Германии и продолжает активную профсоюзную деятельность на международном уровне. Например, 17 ноября, в Женеве начнется заседание Административного совета МОТ, на котором в очередной раз будет рассматриваться ситуация в Беларуси с правами трудящихся, за соблюдение которых Александр Ярошук много лет борется с режимом.
Так как же мальчик, выросший в большой крестьянской семье в беларуской глубинке, оказался сначала партийным функционером в СССР и высокопоставленным чиновником в независимой Беларуси, а затем одним из лидеров независимых профсоюзов и политзаключенным?
– Повлияла ли ваша семья и то, что вы родились в деревне и с детства видели, как трудились родители и соседи, на выбор профессии агронома?
– Да, в значительной степени. В том числе и мой брат – он закончил Курский сельскохозяйственный институт. Я после школы поступил туда же.
Однако был еще один человек – Владимир Дорошук, директор 8-летней школы, где я учился. Биолог, химик, человек, связанный с природой и трепетно к ней относившийся, и он оказал серьезное влияние на мой выбор. Хотя, как я понимаю, ему со мной было нелегко – я все время бунтовал. И в школе, и уже потом в институте.
– А в чем проявлялось это бунтарство?
– Тогда формировалась моя личность, а в Советском Союзе любая личность должна была вписываться в те рамки, которые устанавливало государство. В школе я совмещал две несовместимые крайности – был последним разгильдяем и первым учеником. А в институте была компания дерзких молодых людей: мы игнорировали дурацкие правила и запреты, которых было с лихвой.
Помимо этого, прогуливали занятия, играли в карты – словом, портили весь «облико морале» советского студента. В итоге некоторых моих друзей в конце концов исключили из института. Меня – нет только потому, что хорошо учился.
Уже в институте меня постоянно, что называется, прорабатывали на комсомольских собраниях, а после третьего курса декан моего факультета вообще сказал: а давайте мы его отправим обратно в Беларусь, такие нам здесь не нужны.
– Тогда возникает вопрос, почему при таком фрондерстве вы решили развивать партийную карьеру? Вы же понимали, что в той системе еще более жесткие ограничения и критерии пресловутого «облико морале», во всяком случае, декларируемые в публичном пространстве?
– Понимаете, сказать, что я сделал выбор в пользу партийной карьеры, сложно. Я был довольно амбициозным человеком, хотел продвигаться в той же управленческой сфере, а где в те времена можно было это сделать? Только двигаясь по партийной лестнице.
После окончания института и службы в армии я поработал в различных хозяйствах. Затем – заведующим отделом Жабинковского райкома КПБ, инструктором в Брестском обкоме партии, инструктором ЦК компартии Беларуси. Потом был первым секретарем Клецкого райкома партии и заведующим отделом аграрной политики ЦК КПБ.
Когда в 80-е годы началась перестройка, я с самого начала поддерживал Михаила Горбачева и был, в общем, «белой вороной» в своей среде. Смотрел и думал: черт побери, эти люди опять готовы променять свободу на колбасу! Они не понимали, что человек решился на такое, на что никто до него в стране не решался, – на полномасштабные реформы.
Кроме того, к тому времени начали появляться различные публикации, и стал понятен масштаб злодеяний в Советском Союз, начиная со времен Сталина. Поэтому я спокойно воспринял коллапс СССР и КПСС. На этом моя партийная карьера в 1991 году завершилась.
– Через несколько лет как вы восприняли приход к власти в Беларуси бывшего директора совхоза, который позиционировал себя как человека из народа? Надеялись на реальные перемены или понимали, что их не будет?
– Знаете, перед президентскими выборами в 1994 году я позвонил своему отцу и спросил, за кого он будет голосовать. Он говорит: за Лукашенко, у нас все пенсионеры за Лукашенко. Я его тогда просил не голосовать за этого человека, потому что это будет ужасной ошибкой, за которую все мы будем расплачиваться. Потому что видел в Лукашенко человека, который не поведет страну вперед, наоборот, он будет ее консервировать в прошлом – с колхозами и государственной экономикой. Но все оказалось гораздо хуже, чем я думал.
– В конце 90-х вы ушли работать в профсоюзную сферу. К 2020 году у них было довольно ощутимое влияние на предприятиях, хотя сегодня независимые профсоюзы иногда критикуют за то, что они могли бы сыграть более значимую роль в событиях того года.
– Что касается 2020-го, прямо хочу вам сказать, я совершенно не ожидал такого. Это на самом деле чудо, понимаете? Прыгнул выше головы и беларуский народ, и беларуское общество, и рабочие тоже. Я не думал, что они способны в той ситуации, которая сложилась, так активно себя вести и участвовать в забастовках. Больше ожидать, честно скажу, мы не могли.
И когда я слышу постоянно, что надо извлечь уроки из нашего поражения, то, во-первых, я не считаю, что это было поражение. Мы не проиграли, более того, мы победили. Собственно говоря, народ «обнулил» Лукашенко и показал ему его место. Народ на целую голову перерос свою власть.
Сейчас то, что мы видим, это агония, самая настоящая агония режима. Просто на какое-то время его спасла война, развязанная Россий против Украины. Но это время закончится.
– Когда начались репрессии, когда вы с коллегами уже находились в опасности, не думали, что нужно было уехать, чтобы избежать тюрьмы?
– Конечно, у меня были мысли о возможном задержании. Но представить себе, что я мог уехать из страны и оставить своих товарищей, что называется, потеряв лицо, – для меня это было невозможным. И когда мы с моим коллегой Сергеем Антусевичем 16 апреля 2022 года возвращались из Вильнюса, то ясно понимали, какая опасность нам угрожает – тогда к нам поступала информация из разных источников.
Но мы вернулись, а 19 апреля стремительно распахнулась дверь в нашем офисе и ворвалась группа «Альфа». Меня припечатали лицом к столу, надели наручники, и началась новая страница моей жизни.
– Когда вы попали в тюрьму, вам уже было за 70. Это ведь был опасный и непредсказуемый мир, который вы вообще не знали. И как проходила адаптация? Что вам нужно было делать, чтобы не потерять здоровье и даже просто выжить?
– Когда меня задержали, первая мысль, которая пронеслась в голове: нет, все, что угодно, только не это. Я там и недели не выдержу.
Но меня всю дорогу спасала моя невероятная упертость. И то, что я мог быть предельно собранным каждый день и каждый час. И это все на фоне пыток и насилия, которым я подвергался.
По-настоящему меня взяли в оборот, когда попал в Шкловскую колонию. Там был обязательный карантин, две недели. Не успел он закончиться, как меня уже отправили в ШИЗО (штрафной изолятор – С.), где начались, по сути, пытки холодом: одеяла не давали, поэтому, чтобы не замерзнуть, я лежал минут 15, потом минут 10 приседал и отжимался, чтобы согреться, потом снова лежал 15 минут – и так всю ночь. Это такой отъявленный садизм. Из пяти месяцев в Шклове я больше трех находился в ШИЗО.
После этого меня отправили до конца срока в Могилевскую тюрьму. Крытая тюрьма не идет ни в какое сравнение с колонией. В ней проходит жесткое испытание твое физическое и ментальное здоровье. Потому что тюрьма высасывает все жизненные силы, всю энергетику.
Ты находишься, можно сказать, 24 часа в замкнутом пространстве. Там на внешней стороне окон установлены так называемые «реснички» – металлические жалюзи, чтобы ты не видел белого света. А на прогулке, которая, как правило, длится меньше часа, видишь только небо в клеточку над собой. Уже не говоря о том, что мне приходилось сидеть с опасными преступниками – убийцами жен, детей, матерей.
В тюрьме мне предлагали подписать ходатайство о помиловании. А там написано: признаю такого-то гражданина президентом Республики Беларусь, признаю последнюю версию Конституции, ВНС («Всебеларуское народное собрание» – С.).
Но я сказал – не признаю ни одного, ни второго, ни третьего. И, конечно, ничего не подписал. А они отдавали себе отчет в том, что меня бесполезно ломать, бесполезно стремиться к тому, чтобы я изменил свои принципы и ценности.
Всегда и везде я стремился быть человеком, сохранять в себе человеческое достоинство и нормальное отношение к людям. Даже по отношению к своим мучителям: далеко не ко всем в тюрьме я относился как к своим врагам, во многих я видел человеческое. Это позволяло мне относительно свободно чувствовать себя даже в неволе, что бы ни происходило. И вот этот урок, этот опыт останется со мной на всю жизнь.
Виктория Леонтьева


Комментарии